Поэзия сюжетов и заклинаний »в произведениях Слогуба, Бели, Бальмонта (Слогуба)

Поэзия сюжетов и заклинаний »в произведениях Слогуба, Бели, Бальмонта (Слогуба).

««Поэзия заговоров и заклинаний» в творчестве Сологуба, Белого, Бальмонта»

Все закоулки моей души полны Безмолвных слов, снов и вздохов, и я слышу трепещущий рывок на крыльях тишины.

Общая мистическая атмосфера Серебряного века повлияла на творчество почти всех поэтов-символистов. Упомяну в основном А. Белого, К. Бальмонта и Ф. Сологуба.

В квартире Слогуба, как вспоминают современники, проходили очень интересные литературные вечера, так сказать, с мистическим оттенком. Хозяин прочитал там своего «Дьявола» и начало «Нави Чарас». В «Урокач нави» Сологуб намеревался вывести Христа как светского правителя. Но в романе этого не произошло. Видимо автор одумался. Таким образом, несмотря на творческую свободу, Сологуб не был лишен религиозного страха. Иногда он даже как-то братался с Богом:

Я верю в творящего Бога. В святых небесных завесах, я верю, что миру открывается множество бессмысленных чудес. Но высшее чудо в мире, Великий источник удовольствия, Благословенные невинные дети, Их тихий и радостный смех.

Известно, что поэту совершенно понравился образ ребенка, наполовину оторванного от реальной жизни. В одной истории, как символ ужаса в хаосе жизни, некий мальчик ненавидит жизнь и смех, мечтает о звездах, где живут животные, и никто никогда не смеется.

После смерти сестры Сологуб почувствовал всеобщее одиночество, в его творчестве произошел переломный момент. С тех пор все стали считать его колдуном, гадалкой, протеже нечистых сил. Он действительно промурлыкал, как проклятый:

Они назвали его Дары Смерти. Я называл его рыцарем смерти.

Он публично признался, что влюбился в того, чье имя было написано с большой буквы – Смерть.

Друзья поэта относились к Сологубу с симпатией, в отличие от публики. Они думали, что он подлый:

Белее лилий лилий Он был бел ты и аля.

Бевей виви, авее вава Быва бева ты и ава.

Но никаких уловок не было. Сам Сологуб очень серьезно относился к своим экспериментам. Он нашел мягкие слова для смерти. Он рисовал сюжеты, в которых она подходила к нему к окну и просила своего брата Сына открыть ей дверь. Она устала: «Я весь день косила». Она хотела накормить своих голодных смертных овец.

Все это очень похоже на заклинание Смерть.

Поэт Бальмонт был намного яснее в своем мистическом мировоззрении *. Ему нравилось заниматься фольклорной стороной этого откровения тех лет. Вот его типичное стихотворение на эту тему: «Домовой»:

Неуловимое видение, взгляд непобедимый,

На плоскости стен таится,

“Он слоняется по ночам, чтобы присмотреть за своим хозяином,

Он загадка и имеет собственную волю

В домашний плен.

Но финал стихотворения Бальмонта все же сводится к просьбе защиты от злых духов:

Между стенами разворачивается дымное зрелище привидений.

Что-то давит, – как мертвец,

живы какое-то время,

и так глухо шепчет

От тяжести земли. Отойди, отойди, Домовой!

Мистическую накидку упорно примерял и Андрей Белый.

Сердце гадалки радуется призраку войны. Пусть бунтует холодная вьюга – мы сохраним ваши белые мечты. –

написал в письме своему другу поэту С. Соловьеву.

Черты ворожей и колдуна часто появляются на его лице во время публичных выступлений. Он, по воспоминаниям очевидцев, вскочил со стула и начал лихорадочно декламировать:

Золотой блеск поверил и умер от солнечных стрел, гордость веком размеренная, а жизнь жить не может.

Если для Сологуба мистика была отдушиной в его вечном страхе жизни и смерти (главный герой висел где-то посередине), а для Бальмонта – защитником, то Андрей Белый выразил в мистике безысходность и одиночество своей жизни. Кстати, мистицизм, особенно для талантливых поэтов, – опасная игра: Белый уготовил себе смерть солнечным ударом, Бальмонт – страшной агонией совести перед смертью, Сологуб – чертовски резким и озлобленным последним балом в жизни.

Но для читателей эта страница произведений поэтов Серебряного века – увлекательное чтение. А для литературоведов это еще одна возможность отметить духовное развитие этого русского возрождения.

А. А. Блок. ПОЭЗИЯ ЗАГОВОРОВ И ЗАКЛИНАНИЙ

Только поняв древнюю душу и осознав ее связь с природой, мы можем войти в темное царство гаданий и заклинаний, в котором лучше всего сохранилась древняя сущность чужого мира. Современному уму каждое заклинание должно казаться продуктом всеобщего невежества: во всех его частях оно смешно и чуждо ему. Так когда-то думала о ней наука. Но даже точная наука теперь убедилась в практическом применении заклинаний после того, как был обнаружен факт внушения. Более того, заклинания, а вместе с ними и вся область народной магии и ритуалов оказались рудой, в которой блестит золото истинной поэзии; золото, обеспечивающее книжную «бумажную» поэзию – до сегодняшнего дня. Поэтому заговоры представляют психологический, исторический и эстетический интерес, они тщательно собираются и изучаются.

Читайте также:  Эссе «Не видать, может быть» - Русская литература

Мы должны воссоздать эту внешнюю среду и те психологические переживания, среди которых могут возникнуть заговоры и заклинания; для этого мы должны войти в лес народных верований и суеверий и привыкнуть к странным и странным созданиям, которые будут приходить к нам из-за каждого куста, из каждой веточки и со дна лесного ручья. Древний человек живет как в лесу, в мире, полном существ – хороших и плохих, воплощенных и призрачных. Каждый червяк – это элемент, и каждый элемент смотрит на него своим взором, имеет свое лицо и темперамент, как и он сам. Подобно человеку, он стремится к цели и имеет волю, его душа сильна или слаба, темна или светла. Нуждается в пище и сне, говорит на человеческом языке. Водяной клещ – злобный и капризный, затапливающий долины и тонущие корабли. Русалка, бросившись к купающейся девушке, спрашивает: «Полынь или петрушка?» Услышав ответ: «Полынь!», Сирена убегает с криком: «Уходи!». Но когда девушка отвечает: «Петрушка!», Русалка весело кричит: «О ты, любовь моя!» – и до смерти щекочет девушку (это поверье популярно и у Великороссов, и у малороссов).

Люди пытаются смириться с секретами окружающего их мира, но признают, что некоторые знают эти секреты. Они волшебники, маги, целители, ведьмы, и им поклоняются и боятся за то, что они находятся в нерушимом соглашении с темной силой, они знают слово, суть вещей, понимают, как обратить эти вещи во вред или пользу, и, следовательно, отделены от обычных людей недоступной линией. Чтобы открыть тайну природы, нужно продать душу дьяволу, поэтому настоящие волшебники редкость.

Профессиональный целитель или человек, соприкоснувшийся с природой через тоску, отчаяние, любовь и несчастье, вдохновленный необычными обстоятельствами даром заклинаний, обращается к природе, пытаясь испытать ее, прося раскрыть ее секреты. Такой призыв похож на молитву, но не тождественен с ней. Молитва, говорит Э. В. Аничков, предполагает определенное религиозное состояние сознания, по крайней мере, в молитве человек обращается к определенному человеку – дарителю благодати. (1) В формуле молитвы вся сила сосредоточена на упоминании имени и собственности человека. В формуле заклинания, напротив, весь интерес сосредоточен на выражении желания (на немецком языке Wunsch означает и желание, и заклинание). Имена упомянутых в нем божеств меняются, но сама формула остается прежней.

Психология народных обрядов уходит корнями в религиозное мировоззрение. Очарованный человек имеет власть над природой, она ему только служит, поэтому он чувствует себя богом. Это подтверждается массой собранных фактов о боголюдях. Состояние сознания властителя природы, по мнению Э. В. Аничкова, – это еще не религия, а смутное мировоззрение, в котором уже затаились семена религии. Заклинание – древнейшая форма религиозного сознания. (2)

«Wstanę», «Я пойду», «Я умываюсь» – так часто начинается пение, и, конечно же, это было в прошлом; этими словами заклинатель входит в настроение, вызывает изначальную среду, в которой было соткано заклинание; но, конечно, нет необходимости воссоздавать эти шаги, достаточно простого слова; к тому же это слово не всегда возможно: «Я окутан скорлупой, частые звезды окутывают меня», – говорит мастер; и теперь он маг, плывущий в облаке, опоясанный Млечным путем, накладывающий заклинания и сеющий ужас. Следовательно, изначальная душа не отличает чисто словесные заклинания от ритуальных действий и заклинаний, точно так же, как мы различаем их на основе мертвых фрагментов и текстов, которые по своей природе никогда не могут выливаться и застывать в определенных формах, но представляют собой туманные, волнистые озера. образов, вечно новых, создаваемых снова и снова, с приливами и отливами, очарованных влиянием злой и бледной луны. Вы можете очаровать всех – взглядом, шепотом, зельями, подвесками, талисманами, амулетами, амулетами и просто заклинаниями – и все это будет ритуальным занятием. Это может показаться смешным для нас, не посвященных тайне души метателя, его власти над словом, которое превращает слово в действие, просто потому, что мы забыли человеческую или настоящую душу; для непосвященных, имеющих простую душу, более гармоничную, менее охваченную разумом, чем наша, такая тайна устрашает; Перед ним стоит не мертвый текст, гордо написанный словами деревенского писца, а живые, лесные слова; не догматический предрассудок, не суеверный рассказ, а творческий обряд, ужасная выдумка, которая должна возникнуть перед ним, чтобы очаровать его.

Читайте также:  Значение названия и темы одного из произведений Ивана Бунина

Целитель прилагает всю свою волю, требует, чтобы то, что он намеревался сделать, произошло. Чтобы вызвать желаемую демоническую силу, он создает ритуал или рассказ о деятельности природы. Это две существенные части любого заговора – желание и обряд – так называемые эпическая часть.

Часто, но не всегда, заклинание заканчивается закрытием; в русских заклинаниях встречается чаще, чем в иностранных. Для этого есть готовые формы: «мое слово сильно», «замки мои слова», «насколько сильны замки, так сильны мои слова» или просто еврейское «аминь». Ключом и замком запираются враждебные силы: господин ходит вокруг своей стаи, говоря: «Я (имя) закрываю пасти серых волков моей стаи этой дубинкой.

В современной науке много текстовых веток. Они делятся, чаще всего в соответствии с преследуемой целью, на заговоры, касающиеся любви и брака, болезней и здоровья, частной жизни и социальных отношений, отношений с природой и сверхъестественными существами. Материал, состоящий из неподвижных текстов, производит однообразное впечатление уже потому, что одни и те же заклинания часто повторяются по всей России. Только языковой, а иногда и живописный цвет меняется в соответствии с темпераментом людей, их духом и климатом. К тому же в них преобладает самое однообразное и рутинное пение. В целом они выглядят как руководство по дому, работе по дому и ремеслам. Искать стихи в таких книгах, как правило, равносильно поиску их в медицинском учебнике или в государственной книге, или, в лучшем случае, в коммерческом соннике, который можно найти в магазине каждого коллекционера.

Дело не в этом. Заклинания и ритуалы чисто практические. Они всегда преднамеренные, хорошие или плохие. Однако понятие пользы полностью потеряло свой первоначальный смысл в нашей повседневной жизни. Для нас полезность обычно ассоциируется если не с неприятным, то по крайней мере с тем, что эстетически безразлично; красота и полезность враждебны; никакая индустрия искусства не сможет убить ее, если ключ к древним отношениям этих двух враждебных элементов будет утерян; но было время, когда полезность не смотрела пустыми глазами в глаза красоты; В то время не существовало негативного понятия «утилитаризм», которое уничтожало бы все, что с ним не соответствовало.

В первобытной душе полезность и красота занимают одинаково почетные места. Они находятся в единстве и в гармонии друг с другом; определим их союз следующими словами: полезное – полезно, полезное – совершенное.

Если в примитивном сознании красота – это то же самое, что и использование, тогда ясно, что это не наша красота и не наша польза. Наша красота застенчива и одинока, наша полезность жестока и груба. Наша индивидуальная поэзия – это просто слово, и, не спрашивая ее совета, мы делаем вещи, которые, как известно, полезны рядом с ней, но не одновременно с ней. Первозданная гармония координирует эти слова и дела; слова становятся делами. Сила, устанавливающая их гармонию, – творческая сила ритма. Он поднимает слово на каркасе музыкальной волны, и ритмическое слово острее, как стрела, летящая прямо к цели и поющая; стрела, опущенная в магический эликсир, обретает магическую силу и неизмеримую мощь. Искусство эффективного заклинания – это искусство, необходимое каждому; это полезное, изначальное искусство, дающее человеку средства бороться за существование. Он входит в жизнь и способствует цветению. Чтобы вылечить себя от болезни, хорошо работать, быть счастливым дома и в хозяйственной жизни, на охоте, в борьбе с противником, в любви – вам нужен ритм, который составляет суть заклинания. Правитель бесстрашен, он не боится никакого бога, потому что он сам бог. «Я буду без благословения и не превосходя себя», – говорит он в момент наивысшего напряжения своей воли. Фокусник свободен в своей темной двойственной стихии – его душа расцветает, а его слово звучит и пробуждает спящие силы. Ритмические заклинания гипнотизируют, заставляют, пленить.

Читайте также:  Особенности реализма И. А. Бунина: очерк

В заговорах много места отводится семейной жизни. Это весь рассказ о домашних, фермерских и полевых делах фермера, картина мирной жизни, а не молитвы и песни о нем.

Но человек – сам себе друг с природой. Он может привыкнуть к своим злым дьяволам, прячущимся здесь, в хижине, у его ног, в борозде, оставленной плугом, на ближайшем берегу. Он вызывает их так же, как легкую болезнь или домашнее счастье. Ему легко привыкнуть ко всему этому дому, созданному его темной первобытной душой вокруг очага. А там, где поселяется привычка, притупляется сияние поэзии, притупляется ее грань. И поэтому настоящие жемчужины первобытной поэзии сияют везде, где неожиданное, необычное событие падает на голову человека, будоражит его гнев, тоску или любовь, разрывает стены хижины, лишает его земли под ногами и поднимает холод. Утреннее небо еще выше. Здесь разыгрываются свободные и живые стихи: сын уходит от матери, девочка – от любимой. Как будто матери хотелось увидеть каждую мелочь на свете, она знала все, что могло случиться с ее собственным сыном. Чары Матери в муках своего сына показывают, что из колеи семейной жизни, буржуазных забот, женских стенаний и удушающего страха каких-то жалких серых дьяволов можно разорвать и самых темных людей, наших предков и этого странного люди, о которых мы забыли, но которые окружают нас твердым кольцом и требуют, чтобы мы помнили и сделали это для себя. Кажется, что некоторые крылья растут и расползаются в рассказе, в котором царит атмосфера широкого и туманного поля, густого леса и того богатого дома, из которого ушел сын. Чтобы уберечь своего ребенка от обморожений и слепоты, мать произносит золотые слова: «Я вышла на чистое поле, я взяла свадебный кубок, я взяла свадебную свечу, я взяла свадебное платье и набрала воды из горного колодца; Я стояла в густом лесу, провела просоротичную линию и произнесла звучным голосом. Вы сможете сделать правильный выбор для своего ребенка, и вы будете иметь право сделать правильный выбор для своего ребенка Я умываю своего ребенка в его чистоте лицо, протрите его сахарного цвета губы, его глаза яркие, его гордый лоб, его красные губы, его свадебная свеча на его стальном пиджаке, на его соболе, на его нижнем белье с рисунком, на его волосатых кошках, на его белокурых кудрях, на его юном лице, на его живой походке, ярче родниковой воды, белее воска, крепче горящего Алатырьского камня. будьте осторожны, сделайте так, чтобы мой волшебный волшебник выглядел даже ярче вас, мой волшебный волшебник выглядел еще ярче, чем вы, сделайте мой волшебный волшебник еще ярче, чем вы, сделайте так, чтобы мой волшебный волшебник выглядел даже ярче, чем вы Если вы спасены от сглаза и от злого духа, ночью и посреди ночи, в час и утром, ночью и утром, ночью и утром, ночью и утром, ночью и утром, дитя мое – ты будет спасен от лукавого глаза и от лукавого. Когда настанет час твоей смерти, дитя мое, вспомни нашу нежную любовь, наш сладкий хлеб и соль; вернуться на родину, семь раз поднять лоб, попрощаться с родными, упасть во влажную землю и засыпать сладким сном. И это еще не весь заговор.

1.Аничков Э. Б. Весенние обрядовые песни на Западе и у славян. Spp. 1903. Ч. 1. С. 119-120.

Оцените статью
Добавить комментарий